Двадцать лет спустя

Версия для печати

Двадцать лет спустя

Примечание автора

Повествование основано на событиях, произошедших в действительности. Имена персонажей, существенные части их биографии, и ряд событий намеренно искажены, по согласованию с ныне живущими прототипами героев повествования.
 

*  * *

В недавнем прошлом сонный и провинциальный, город NN становился теперь одним из центров цивилизации Сибири.

Он становился центром во всех смыслах. Строились предприятия, многоэтажные дома; всё чаще проводились культурные мероприятия в масштабах уже не только города, и даже не области, но и всей России. Молодёжь переставала рваться прочь 'из этого болота'.

Болото было осушено, и на возведённом поверх фундаменте строилась новая жизнь.

Эдуард жил в NN , сколько себя помнил.

-  - -

Себя он помнил прекрасно - с самых ранних лет. На лето его отвозили к бабушке в деревню, и жаркие месяцы, спрессованные в один длинный, богатый ощущениями день, вытесняли ровные и не очень примечательные тягучие дни остальных времён года.

Эдуард окончил бы школу с золотой медалью, если бы не поведение. Увы. Но это не помешало ему, с детства очарованному магией цифр и линий, отправиться в NNN , где находился ближайший университет. Пять сотен километров от родного города - достаточно много, чтобы начать привыкать к самостоятельной жизни.

И Эдуард начал привыкать.

-  - -

Математика давалась легко, и новое увлечение было вполне естественным для человека, влюблённого в гармонию цифр и линий. Фотографией Эдуард стал заниматься неожиданно. Для самого себя.

Поначалу это была 'Смена-8М', чудо-машинка из тех, что по карману каждому. Овладеть несложной алхимией фотографии оказалось просто, Эдуард быстро освоился. Нехитрый выбор реактивов в фотолаборатории общежития стал родным и знакомым, а запахи её - под стать потустороннему, закатному облику комнатушки - милы и приятны.

Как только Эдуард сумел приобрести 'Зенит ЕТ', увлечение великим искусством Дагерра стало  подлинной страстью.

С детства Эдуард пробовал рисовать - не получалось. Перо и карандаш не повиновались ему; оптика и фотоплёнка, стекло и серебро подчинились сразу же. Эдуард всё равно сумел стать художником. И это заметили - даже из прозаических, обыденных сцен жизни Эдуард мог выделять, сам не зная как, моменты, что невозможно было забыть.

Его несколько раз брали в стройотряды - фотографом. И из тех походов, помимо средств на мелкие и не очень расходы, Эдуард привозил скрученные в рулончики чудеса природы, портреты и ландшафты, память - даже в чёрно-белом исполнении всё это впечатляло.

Ему придумали прозвище - под стать увлечению. 'ФЭД'. Все три инициала - Э.Ф. Державин. Державин Эдуард Фёдорович. По словам матери, дальний, но прямой потомок того самого Державина, гения русской словесности.

И три буквы Ф.Э.Д., расставленные треугольником, стали его, Эдуарда, подписью на фотографиях. Отныне и навсегда.

Единственное, к чему он не испытывал особого рвения (к удивлению знакомых и друзей), так это к противоположному полу. Так, было кое-что, мимолётное, приятное и странное одновременно, но недолговечное, как эфемеры под пустынным солнцем. Да и чему удивляться - в таком-то возрасте. Играй, гормон, глаза, горите, копыта, ройте землю...

Но как только появилась Ника, всё изменилось. Эдуард посмеивался над любовью с первого взгляда - то, что разыгрывали создававшиеся парочки, скорее напоминало театр, действо для окружающих, нежели подлинные чувства.

Сам же Эдуард влюбился мгновенно. Сразу и навсегда. То, что навсегда - выяснилось много позже. Ника училась на гуманитарном, и была моложе на два года.

Так всё и началось.

-  - -

Нику прозвали 'бешеной'. Это соответствовало её темпераменту. Её не стоило злить - Ника во гневе могла сокрушить горы. В буквальном смысле. Ей не стоило опрометчиво бросать вызова - если Ника принимала его, то одерживала победу. Всегда.

Никакой фотоаппарат не смог бы запечатлеть Нику лучше, нежели память Эдуарда. В тот, первый день - летний день, когда Ника только-только прибыла в студенческий городок с вещами. Редкие и предосудительные тогда джинсы, мечта многих студентов; ослепительно-белая майка и солнечные очки.

И улыбка. Как она умеет улыбаться! Серые глаза, серые, переходящие цветом в сталь волосы - коротко стриженые. 'Под мальчишку'. Ника была невысока ростом, и спокойно относилась к шуткам в свой адрес. Но и здесь умела дать сдачи - острый язык и богатое воображение.

Ника, Ника... как подходит тебе имя! Худая, но не тощая; подвижная, стремительная и улыбчивая.

И неприступная.

В отличие от других девушек, разной степени доступности, Ника чётко обозначила границу отношений, пересекать которую не позволяла. Ника самозабвенно увлекалась настольным теннисом, и руки её вовсе не были слабыми, хрупкость была кажущейся. Несколько вывихнутых рук, множество синяков и пара выбитых зубов быстро отучили самых рьяных действовать силой.

Она заметила Эдуарда на втором своём курсе, и на его четвёртом.

И жизнь обоих окрасилась и преобразилась.

На пятом курсе идиллия померкла и дала трещину - появился Виктор.

-  - -

Виктор, несмотря на то, что был с физического, лирике был вовсе не чужд. Эдуард ощутил, что Ника удостаивает высокого, атлетически сложенного конкурента более чем мимолётным взглядом. Сам он считал, что зауряден внешне - ни сложением особенно не вышел, ни чем-то ещё. Такие лица, как у него, никогда не запоминаются. Да, не Квазимодо, но и не Аполлон. Если бы не фотография, заметила бы его Ника?

Впрочем, что за глупости! Ника выбрала его из остальных не за внешность, не за то, что был хорошим фотографом. Или всё-таки за это? Эдуард никогда не решился спросить.

Он ощутил, что Ника всё больше времени уделяет неожиданно возникшему конкуренту и, однажды, решился. Чего стоило собрать всю волю, чтобы уверенно, не запинаясь, не краснея, спросить, может ли он надеяться на нечто большее в их отношениях!

Они сидели у Ники в комнате. В отличие от Эдуарда, Ника умела и любила рисовать - а Эдуард любил наблюдать, как она это делает. Он переснял много её работ и сделал несколько очень удачных коллажей. Некоторые из таких коллажей он потом выставлял, с большим успехом и не раз.

Ника выслушала его короткую речь спокойно. Улыбнулась, встала (Эдуард тоже поднялся).

— Это предложение, Эд?

— Да, - ответил Эдуард почти мгновенно. Ника продолжала улыбаться. Впоследствии Эдуард думал, что в этот момент она была прекраснее всего. Была бы возможность сделать снимок... но её не было. Но память сохранила этот момент во всех подробностях.

— Заставь меня раздеться, - отозвалась Ника спокойным голосом, поворачивая голову к окну.

Эдуард чуть не рухнул там же, где стоял.

— Ч-ч-что?!

— Ты слышал. Заставь меня раздеться. Так, чтобы я это сделала сама, по доброй воле. Тогда я дам ответ.

Она повернула голову в его сторону, продолжая улыбаться. Дар речи покинул Эдуарда, и вернулся, когда Ника подошла и погладила его по щеке. В третий раз на памяти Эдуарда.

— Сколько у меня времени?

Ника пожала плечами.

— Не знаю, Эд. Я тоже человек. Ты мне нравишься, но... Удиви меня. Хоть чем-нибудь. Предупреждаю, меня трудно удивить.

Эдуард кивнул и Ника, ещё раз улыбнувшись, спокойно вернулась к прежнему занятию - рисовала пейзаж. И ничего не изменилось - всё естественно и просто возвратилось к обычному течению. Признаться, Эдуард был этому рад.

Но, вернувшись тем же вечером к себе в комнату, осознал, что не видит решительно никаких шансов исполнить то, что от него ожидалось. Ни малейших.

Нечего и думать, чтобы обольстить её, опоить, заставить сделать это под принуждением. Выдумать какую-нибудь историю, разогреть воображение Ники, заставить её сделать что-нибудь безумное?

Эдуард пытался. Но идеи приходили на ум одна нелепее другой.

Оставалось три недели до начала выпускной сессии, когда его осенило.

-  - -

Та же комната, та же Ника, в той же одежде. Солнце высоко в небе, его жаркое, опаляющее прикосновение. В комнате у Ники всегда царил небольшой беспорядок. Совсем небольшой. Не было нежилой, музейной чистоты и аккуратности. Сам Эдуард не страдал привычкой держать жилище в порядке, но и обиталищем хаоса его комнату не назвать. Всё-таки занятие фотографией дисциплинирует.

Ника улыбнулась и кивнула.

На сей раз Эдуарду было куда труднее произнести свою речь. Но он справился. И, вроде бы, лицо удалось оставить бесстрастным.

Ника некоторое время стояла, смотрела на гостя... на лице её появилось странное выражение. Эдуард вздрогнул. Ему показалось, что Ника, скажем мягко, обиделась.

— 'Ню',  - повторила она. - Вот как. Ты уверен, что мою фотографию хоть кто-нибудь возьмёт?

Эдуард кивнул. У него уже было несколько адресов. Никакой гарантии, что они примут его фотографию. Но в тот момент он поклялся бы всеми сокровищами Вселенной, что примут и опубликуют. Уверенность была железной, твёрдой, пусть и с примесью отчаяния.

— Поразительно, - Ника отступила на шаг. - Но это зачтётся, Эд, только когда ты принесёшь мне журнал. Там, где буду я. Понимаешь?

Как такое не понять!

— Никто не должен увидеть эти фотографии. Никогда. Кроме меня, кроме тебя.

Эдуард кивнул.

— Уверен, что справишься? - поинтересовалась она, двумя движениям отправив сандалии - тапочки - под стол.

— С чем?

— Хотя бы вот с этим, - она быстрым, лёгким движением сняла с себя футболку, тряхнула головой, приводя волосы в порядок.

Под футболкой не было ничего. Эдуард ощутил, что не в состоянии отвести взгляда от Ники, что загорается изнутри... пламенем, которое не смело её касаться. Взгляд Ники стал чуть насторожённым.

— Да, - сумел выговорить Эдуард, извлекая из сумки фотоаппарат.

Ника кивнула и, не отводя взгляда от Эдуарда, медленно сняла с себя всё остальное.

Сохранять самообладание стоило немалых трудов. Но Эдуард справился. Ника быстрым, изящным движением вскочила на стол, задёрнула обе шторы. Плевать ей на то, что с улицы в этот самый момент её могли видеть сотни глаз.

— Я готова, - Ника встала у стола, опираясь ладонью о его крышку. Потрясающе. Невероятная, ослепительная, невозможная красота. - Говори, что делать.

...Эдуард сделал последний снимок и вернул аппарат в футляр, когда произошло непредвиденное.

— Ника? - голос Виктора с той стороны. Он постучал в дверь, и та отворилась.

То, что он увидел, по-видимому, потрясло его настолько, что он сделал шаг вперёд и закрыл за собой дверь, прежде чем нанёс Эдуарду удар.

Виктор занимался боксом, и Эдуард лишь чудом остался жив.

-  - -

— Хватит! - крикнула Ника, после того, как Виктор, воплощение ярости, легко парировал неумелый ответный удар и замахнулся вновь. - Хватит!

Столько металла звучало в этом голосе, что оба соперника замерли, выпрямляясь и поворачиваясь в её сторону.

— Я не собственность, - резко заявила Ника, по-прежнему нагая, прекрасная и страшная. - Ни твоя, ни твоя. Ясно? Если узнаю, что кто-то из вас ударил другого ещё раз, вы ко мне больше не подойдёте. Никто из вас не подойдёт. Никогда. Понятно?

Оба кивнули, стараясь не замечать друг друга.

— Теперь уходите, - велела Ника сухо. - Оба. Виктор, если кто-нибудь узнает о том, что здесь было, обо мне можешь забыть. Всё. Вон, оба.

-  - -

Через неделю Ника вновь стала здороваться. Через десять дней она пригласила Эдуарда к себе в общежитие.

— Уговор в силе, - спокойно пояснила она. - Как только ты принесёшь журнал, услышишь ответ.

— Какой? - выпалил Эдуард, тут же пожалевший о том, что не сдержался.

Ника вновь улыбнулась и ещё раз погладила его по щеке. Большего от неё не добивался никто.

— Тебе понравится. Всё, Эд, иди, у меня через неделю экзамен. Пока ты рядом, я не могу заниматься.

А на следующий день что-то случилось. Кто-то рассказал. Эдуард, разумеется, ничего, никак и нигде не говорил. Но кто-то сказал. Виктор? Кто-то ещё? Было не понять. Однако Ника, должно быть, восприняла всё всерьёз - а слухам она верить не привыкла.

Она позвала Эдуарда к себе. Держалась весело и приветливо... пока не затворила дверь и не повернулась к нему лицом.

Достала откуда-то фотографию. Эдуард расширил глаза. Кто, каким образом... это был пробник. Первый кадр из тех, что он снял здесь. Он задел тогда увеличитель локтем, смазал резкость - получился очень необычный эффект - Ника в тумане, в ореоле белого сияния.

Кто нашёл это? Найти было не так просто - нужно было бы обыскать комнату. Господи, что происходит?!

— Кто-то оставил это у нас в аудитории. Утром. Я хочу знать, кто.

Эдуард молчал. В голове всё смешалось. Нужно было время, сообразить, подумать. А времени не дали.

Ника разжала пальцы, и снимок, бесшумно прочертив в воздухе несколько дуг, спрятался под кроватью.

— Никто не должен был этого видеть, кроме меня и тебя, - она смотрела на Эдуарда, как на пустое место. - Всё, Эд. Меня нет, и никогда не было. Для тебя. Ясно?

Он кивнул, ощущая, как отнимаются ноги.

— Если тебе нужны мои фотографии, я их верну, - Ника отвернулась к окну. - Мои рисунки можешь оставить себе. Или выбросить, мне всё равно.

Эдуард ждал долго. Не зная, что делать. А что можно было сделать? Ника не прощает слабость. Оправдываться в том, чего не делал? В конце концов, он отвернулся, вышел из её комнаты, тихонько затворил за собой дверь.

Он даже не стал искать, кто мог обыскать его комнату и найти пробник. Слишком много людей вхожи к нему. И никого нельзя заподозрить. Никаких следов того, что кто-то рылся в вещах - сделали очень аккуратно.

Как удалось сдать сессию, да ещё на 'отлично' - Эдуард не помнил. А на выпускном вечере... точнее, прямо перед ним... там, в её общежитии... он увидел её, в объятиях Виктора.

Так всё и кончилось.

'Виктор' означает 'победитель'.

-  - -

На вопросы матери, что стряслось, Эдуард не отвечал. Он стеснялся слёз, считал их крайним проявлением слабости, но тут что-то прорвалось. Правда, удавалось плакать незаметно для родителей. Через неделю с этим удалось совладать.

Ещё через месяц до него дошли слухи, что Виктор и Ника поженились. Когда это подтвердилось, Эдуард впервые в жизни напился. Но это не помогло.

Он пытался выбивать клин клином, искать утешения у других представительниц прекрасного пола. Но, как и там, в университете, он не владел искусством обольщения - именно обольщения, потому что продолжал любить Нику. Не ревновать, не испытывать к ней ненависть, а любить. Легче не становилось.

Клина не нашлось. Все они выскальзывали из пальцев - в момент принятия решения Эдуард ощущал, что события не могут, не должны развиваться дальше. Это было бы осквернением... разрушением того, что он чувствовал к Нике.

Подумывал, не уничтожить ли все её фотографии. Но взамен украсил свою комнату её фото - всеми, кроме тех, что снимал там, в тот злополучный день. Эти он не показывал никому.

И это помогло, хоть и не сразу. Мать качала головой, увидев, что почти всё пространство стен занято изображением Ники - улыбающейся, смеющейся, бегущей и стоящей, в легкомысленных драных штанах и футболке... Зимой и летом, в здании и на природе. Но не осмелилась потребовать, чтобы сын убрал всё это.

Ещё через полгода Эдуард узнал, что Ника с Виктором перебрались в Москву. Отдаление её, пусть уже недоступной и чужой, не вызвало новой боли - наоборот, всё стало ослабевать. Весь мир воспринимался, словно сквозь шум в голове и слабость в мышцах - скажем, после наркоза.

И тут в стране наступила эпоха перемен.

-  - -

Перемены всё крушили, возводили зыбкие призраки новой, диковинной жизни, тут же рассеивали их и создавали новые. Эдуард три года проработал учителем математики, всё ещё пребывая в забытьи, существуя отдельно от реальности, воспринимая всё частично. Его считали молчуном и чудаком - но прежний жизнерадостный 'ФЭД' иногда просыпался и Эдуард брал в руки фотоаппарат. И Муза фотографии - как её должно именовать? - оставалась единственным, что сохранилось из бурной, короткой и сгинувшей прошлой жизни.

— Вы пробовали отправлять фотографии в журналы? На выставки? - спросила его как-то директор. Сухая, тощая и морщинистая - сушёная селёдка - она преображалась в живого человека в присутствии молодого учителя.

Эдуард отрицательно покачал головой.

— Почему?! - поразилась директриса. В голосе её впервые за всё время прозвучали настоящие эмоции. - Эдик, вы же талантливы! Вам обязательно нужно отправить что-нибудь в какой-нибудь журнал.

Эдуард кивнул, больше из вежливости, но ничего такого делать не стал.

Но кто-то отправил его фотографии. Возможно, кто-то из учителей - Эдуард не отказывался, когда его просили сделать снимки. Мало-помалу он всё чаще брал в руки фотоаппарат. Это не могло излечить жуткую, страшную рану, но позволяло придать существованию больше смысла.

И однажды пришло письмо. Из одного из журналов для любителей природы. Там весьма тепло отзывались о его снимках и просили прислать что-нибудь ещё.

Эдуард долго думал, прежде чем ответить.

Отправил.

Увидев выпуск журнала, украшенный его снимками, он не сразу поверил, что это произошло на самом деле. Обрадовался - настолько, что на работе все решили, что Эдик, наконец-то, отыскал новую спутницу жизни.

Ещё через неделю он решился. И разослал снимки во множество других журналов. Разумеется, ответили не все. И не сразу. Но что-то случилось. Жизнь изменилась. Она обрела пусть и другую, но цель.

Ника. Когда Эдуард выполнил то обещание - которое уже никому не было нужно, то устроил себе новый загул.

А ещё через год жизнь изменилась радикально и бесповоротно.

-  - -

Спустя восемь лет с момента того злосчастного выпуска у Эдуарда состоялась первая персональная выставка - в Москве. Его звали остаться в столице, но он не смог. Ни ритм жизни белокаменной, ни осознание того, что родители остались одни, не придавали решимости переселиться.

Еще через два года Эдуард стал знаменит. Старая детская мечта побывать в разных странах стала воплощаться. Его приглашали в экспедиции, поездки - побывал на трёх континентах, пересёк два океана.  Эдуард месяцами не возвращался домой - а возвратившись, почти сразу же собирался куда-то ещё.

Как появились деньги, устроил жизнь - родителям и себе. Новую квартиру Эдуард, сам не особо осознавая, обставил почти так же, как и комнату в общежитии. Одна из комнат стала 'храмом', как шутливо назвал он её в одном из интервью. И все стены 'храма' были украшены портретами одного и того же человека. Всё теми же портретами.

Восемнадцать лет после выпуска Эдуард ощутил, что слава начинает тяготить. Не хотелось никуда ездить, не хотелось выполнять каждый заказ - хотя вознаграждения всегда более чем щедрые. Денег и так хватило бы на много лет весьма расточительной жизни.

Хотя он не стал расточительным.

Эдуард считал, что его должны забыть - но его не забывали. Иногда он соглашался работать - но никаких уже поездок. Он затворился в NN , и тот сумел отблагодарить. Эдуард стал чаще откликаться на разнообразные предложения внутри города.

Время шло, и шло и шло. Эпоха перемен не заканчивалась, но пора дурных и стремительных чудес, похоже, прошла. Можно было уже строить хоть какие-то планы на будущее.

Не стало отца. Мать всё чаще напоминала сыну, что время идёт, и что пора бы подумать о так называемой нормальной жизни.

— Мама, я однолюб, - ответил Эдуард как-то раз. - Всё уже было. Больше ничего не будет. Перестань меня пилить.

— Ты балбес, - уточнила мать, вздохнув, прижала его к себе. - Выбрось её из головы, сынок. Двадцать лет почти прошло. Она тебя давно уже не помнит, поверь мне.

Эдуард отрицательно покачал головой и тему, пусть и временно, но закрыли.

*  * *

Девятнадцать лет и одиннадцать месяцев прошло с момента выпуска. Как-то днём Эдуард прогуливался по центральной площади, следуя любимому маршруту - по нескольким улицам, к фонтану и назад. Любил гулять пешком - теперь, когда торопиться некуда.

Он стоял у фонтана, зажмурившись, наслаждаясь ветром, швыряющим в лицо водную крупу, когда его потянули за рукав.

Оно обернулся, и ноги едва не подвели его.

Как тогда, в тот день, когда Ника поставила условие. Нет, назначила испытание.

Он обернулся и память мгновенно, беспощадно и стремительно перенесла его в прошлое. Та комната. Тот день. Тот час и минута, когда он сделал признание и предложение.

Ника.

Она мало изменилась. Время милостиво к ней. Всё то же выражение лица, блеск глаз, едва заметная насмешка в них. Но - деловой костюм, но - драгоценности - серёжки, браслеты, ожерелье. Похоже, дела у неё - у них, поправил себя Эдуард, заметив обручальное кольцо - идут хорошо.

Ника...

— Эд? - голос её сел. Миг спустя Ника вновь обрела его. - Эдуард? Это ты? Что ты здесь делаешь?

— Живу, - удивился Эдуард. - Всегда здесь жил.

— Не может быть, - Ника явно была потрясена. - Слушай, так ты... ты и есть тот знаменитый Державин?

Эдуард усмехнулся. Рассмеялся.

— В городе не так много Державиных. Не знаю, может, и я. А ты-то здесь откуда?

— Мы переехали сюда, - пояснила Ника. - Год назад. У Виктора здесь родители, и... - она заметила, как напряглось лицо Эдуарда при упоминании имени её супруга, и замолкла.

Они просто ждали, глядя друг другу в лицо, и улыбались. Эдуард не раз пытался представить себе эту встречу, но ничто из того, что приходило на ум, не совпало с действительностью.

— Ты занят? - поинтересовалась Ника. Эдуард отрицательно качнул головой, поправил кепку.

— Тогда поехали, - Ника кивнула головой. - Идём, я на колёсах.

— Куда? - Эдуард растерялся.

— Ко мне на работу. Поговорим. Глазам не верю... Ну так что, поедешь или нет?

Эдуард думал недолго. Двадцать лет. Всё изменилось. Все изменились. Всё давно похоронено.

— Нет, не занят, - ответил он запоздало, снял тёмные очки и спрятал в карман куртки. - Давно ничем не занят.

-  - -

По пути она остановилась ненадолго у книжного магазина, вбежала внутрь и минут через пять появилась. С его, Э.Ф. Державина, альбомом. 'Времена года'. Который принёс ему известность и, что уж таить, неплохой доход.

Эдуард посмотрел в недоумении на сияющую Нику, когда та вручила ему тяжёлую книгу.

— Автограф, - пояснила она. - Для меня.

Остаток пути она молчала. Не смотрела в сторону пассажира. И улыбалась.

Как выяснилось, Ника теперь работала в 'Вестнике NN ', не так давно дышавшей на ладан газете. Газетой владел, вместе с партнёрами, её супруг, а Ника оказалась главным редактором.

— Так вот и развлекаюсь, - пояснила она. - Садись, Эд. Я стараюсь днём не употреблять, но... по такому случаю... хочешь?

— Чая, - отказался Эдуард. - Или кофе, если натуральный.

Ника кивнула и покинула комнату. Будет готовить сама? Странствуя взглядом по полутьме кабинета, Эдуард добрался и до стола. Всё несло отпечаток Ники, всё было расставлено и подобрано - неощутимо - так, как она обставляла всё там, в общежитии.

Вздрогнул. Заметил на столе, у самой стены, засушенную розу в керамической вазе. Высушили её мастерски - цветок всё ещё выглядел, как живой.

На какой-то миг Эдуард потерял ощущение реальности. Потому что увидел ту самую розу. Но её не могло быть, никогда не могло появиться здесь. Он оглянулся, ощущая, как забилось сердце, наклонился к цветку.

Семь шипов. И странное тёмное пятнышко на среднем. Такое знакомое. Эдуард прижал ладони к вискам, поспешно уселся. Закрыл глаза. И та, финальная сцена драмы, вновь разыгралась, во всех подробностях.

*  * *

Он не знал, откуда пришла идея попытаться извиниться таким образом. Извиниться за то, чего не делал, попытаться хоть что-то исправить. Ника любит розы. Но не розовые - красные, любых оттенков, кроме собственно розового.

Он долго выбирал розу. Вечер и часть ночи сидел перед ней и думал, что и как высказать. Несколько раз забирал розу и возвращал в бутылку с водой. Схватив очередной раз, он погрузил средний, длинный шип у основания ногтя большого пальца.

Боль отрезвила. Эдуард посмотрел на лист бумаги, украшенный пятнами крови, и его осенило. Записка. Пусть она не станет его слушать. Но может быть, она прочитает записку.

Остаток ночи он провёл, пытаясь найти слова. А они всё не находились и не находились.

Ближе к вечеру следующего дня, дня выпускного бала, он долго выгадывал момент, чтобы застать Нику у неё в комнате.

Вроде бы угадал.

Постучал. Едва заметно. Никакого отклика с той стороны, хотя Ника дома - судя по звукам.

Постучал громче. И тут самообладание подвело. Нужно было остаться, задержаться на минуту. Но Эдуард отступил. Осторожно положил розу на коврик перед дверью. Поверх записки - так, чтобы бутон не касался пыльной ткани. Ещё раз постучал, неожиданно для себя... и, не дождавшись, развернулся в сторону ближайшей лестницы, пошёл. Чуть не побежал.

Едва слышный скрип двери. Ника открыла дверь.

Надо было вернуться. Просто вернуться, немедленно, сразу же. Но Эдуард нашёл в себе силы вернуться, только когда услышал чей-то ещё голос. Обернулся, сделал пару шагов, повернулся направо и замер.

Виктор. Стоял перед Никой. Шагах в тридцати дальше по коридору. Ника показала ему розу (записки не было нигде видно), что-то шепнула. Виктор кивнул. Ещё несколько ударов сердца - и Эдуард увидел, как они обнялись.

...Он не помнил, как вернулся к себе в комнату.

Мир дал трещину и начал осыпаться. И места для Э.Ф. Державина в новом мире не находилось...

*  * *

— ...Эд? Эд, с тобой всё в порядке?

Ника. Сидит перед ним на корточках. Он, оказывается, так и замер, откинувшись на спинку стула, прижимая ладони к лицу.

Отнял руки. Сухие. И на том спасибо.

Ника осторожно взяла его правую ладонь в обе свои.

— Эд, у тебя ужасный вид. Что случилось?

'Ты случилась', чуть не ответил Эдуард.

— Не знаю, - он соврал, не пытаясь придать голосу правдоподобность. - Всё так неожиданно. Голова закружилась.

Она кивнула и сидела так ещё некоторое время, не отпуская его руки. Минут через пять Эдуард кивнул в ответ - всё хорошо.

— Расскажи, - попросила она, обойдя стол и усевшись напротив.

— Что именно, Ника?

— Всё. Что захочешь. Эд, я рада тебя видеть. На самом деле рада.

Минуты через три в дверь постучали, и секретарша внесла поднос с чаем и чайными принадлежностями. Кто бы ни приготовил чай, получилось великолепно. Эдуард выпил первую чашку, не проронив ни слова. Ника терпеливо ждала. И после второй чашки чая самообладание полностью вернулось к её гостю.

Известному фотографу, путешественнику, учителю и так далее Э.Ф. Державину нашлось, что рассказать. Впечатление за последние  десять лет собралось немало.

Либо Ника отложила все дела, либо работы у неё было не так уж много - Эдуард просидел в кабинете почти до вечера, а их никто не отвлекал.

— Эд, - Ника взяла его за локоть, когда он уже собрался уходить. - Я хочу, чтобы ты делал фотографии. Для меня. Для моей газеты. Для моего собственного журнала. В сентябре выйдет первый номер.

Видимо, лицо его сильно изменилось. Ника мягко, но сильно повернула его лицом к себе.

— Эд, - она понизила голос. - Я знаю, что ты думаешь. У меня было время кое-что выяснить. Я знаю, что ты был ни при чём. Что у тебя выкрали ту фотографию.

— Кто это сделал?

— Тебе важно это знать?

Эдуард думал довольно долго. Двадцать лет назад он потребовал бы, чтобы Ника назвала имя. Чтобы пойти и разорвать мерзавца на части.

— Нет, - горло пересохло, сказать удалось не сразу. - Уже не важно. Ничего уже не исправить.

— Я очень прошу, - Ника сказала совсем тихо. - Сделай это для меня. Ты ведь знаешь, я не буду оправдываться.  Я сейчас поступила бы точно так же. Если бы не знала, откуда взялась фотография.

— Хорошо, - Эдуард смотрел в её глаза, не отрываясь. - В память о прошлом.

И Ника улыбнулась. И вновь погладила его по щеке. Как в тот, последний, раз.

-  - -

Дни, что не так давно ползли, исполненные одного и того же безвременья, вновь понеслись. Ника всерьёз занялась газетой - из жёлтого рекламного листка успела сделать из неё солидное информационное издание. Часов в девять утра уже была в редакции. Уходила домой очень поздно, обычно не раньше девяти вечера. Эдуард попытался осторожно расспросить её о том, как она жила - Ника отмалчивалась. Сотрудники редакции также языков не распускали.

Эдуард узнал только то, что в Москве, в ту пору, когда коммерсантами становились тысячи и десятки тысяч, Ника с Виктором не избежали той же участи. Начав, как многие до и после, с торговли компьютерами, к моменту дефолта занимались издательским делом, держали рекламное агентство.

Как и многих других, дефолт оставил их почти ни с чем. Как и некоторые, Виктор и Ника не сдались. Ну да, чтобы Ника сдалась... Через три года они полностью вернули то, что потеряли. Виктор стал одержим автомобилями - после того, как приобрёл собственный. Ника осталась верна своей прежней мечте - карьере журналиста. Но стать именно журналистом ей, похоже, не удалось.

Почему - никаких намёков.

Об их семье тоже удалось узнать немного. Муж, жена, два сына.

Эдуард втянулся в новый ритм жизни - Ника упорно шла к цели - созданию своего собственного журнала - культурно-художественного содержания. Эдуард равно хорошо обращался как с фотоаппаратом, так и с видеокамерой - и в сопровождении журналистки - девицы, смотревшей на него, как на живого бога - выполнял поручения Ники. Девица, Светлана, умела слушать - и как-то, незаметно для самого себя, Эдуард начал иногда говорить с ней. Его забавляло пристальное, поглощающее внимание - а ему было, что рассказать.

Два или три раза в неделю Ника приглашала его к себе. Разобрать материалы, дать новые поручения. Дела у её редакции пошли ещё лучше, когда NN узнал, что Державин, в последнее время отошедший от дел, работает теперь на 'Вестник'.

Покончив с делами, они пили чай. Вдвоём. Там же, в кабинете. Ника обычно смотрела перед собой, иногда улыбаясь чему-то. Эдуарду иногда становилось не по себе, когда он поднимал взгляд и замечал, что Ника смотрит на него. Она тут же отводила взгляд.

Они не говорили ни слова о том, что было. Зато много - о том, что происходит и том, что будет.

Дни шли, и наступила последняя неделя июля.

-  - -

— Не смотри на меня так, Эд, - попросила Ника, не отрываясь от бумаг.

Неделька выдалась непростой. Эдуард со Светланой взяли чуть не три десятка интервью, отсняли часов пять видеоматериала. Светлана, которая с самого начала была хорошим журналистом - судя по умению держаться, обращаться с людьми - становилась опытнее и увереннее прямо на глазах. К Эдуарду по-прежнему относилась, как к божеству. Но теперь - только, когда выпадали минутки отдыха.

Эдуард не сразу ответил. Он привык смотреть, как работает Ника. Взглянул ей в глаза

— Так - это как?

— Так, как сейчас. У меня начинают появляться мысли.

— Какие ещё мысли?

— Мысли, которым не положено появляться у добропорядочной замужней женщины, - ответила Ника, опуская взгляд. Эдуард усмехнулся и отвернулся.

— Всё на сегодня? - поинтересовался он.

Уже была половина девятого вечера. В здании, кроме охраны, оставались только они, да секретарша. Одна из двух.

— Не останешься на чай? - Ника подняла голову.

— Если ты не обидишься - нет. Устал страшно.

— Обижусь, - отозвалась Ника немедленно, открывая последнюю из папок, что должна была просмотреть.

Эдуард ещё раз усмехнулся и уселся. Он чувствовал изменения в настроении Ники. Последние четыре недели. Будто она всё время хотела что-то сказать ему... но не могла.

— К девяти утра сюда, к десяти домой, - Эдуард поднял взгляд. Ника бесстрастно листала бумаги. - Дома вообще знают, что ты существуешь?

— На выходных иногда знают, - отозвалась Ника.

— 'Твоя работа просто губительна для личной жизни', - не удержался от цитаты Эдуард. Ника подняла взгляд, вновь посмотрела ему в глаза.

— Было бы что губить, - отозвалась она спокойно, словно ответила, который час. - У Виктора вся личная жизнь - с его машинами. 'Бандиты' у бабушки. На всё лето. Я свободна, как ветер.

— Бандиты? - не понял Эдуард.

Ника улыбнулась.

— Сыновья. У меня была двойня. Мама говорит, они оба характером в меня.

Эдуард решил промолчать. На всякий случай.

— Всё ещё помнишь? - осведомилась Ника, и Эдуард понял, что она имеет в виду. Разумеется, он помнит. Такое не забудешь.

— 'Семь шипов, пять капель крови', - медленно произнёс Эдуард, повернув голову в сторону розы. - Да. Помню.

Он смотрел на розу, и не сразу осознал, что в комнате стало необычайно тихо.

Ника. Она побледнела. Замерла, пристально глядя ему в глаза.

— Что ты сказал, Эд?

Эдуард повторил первую строку той своей записки. Дурацкой, сумбурной, абсурдной.

Ника продолжала смотреть на него. От этого взгляда мурашки пошли по коже.

— Это ты... принёс ту розу? - поинтересовалась она. Эдуард кивнул.

Ника медленно откинулась в кресле. Не отводя взгляда. Эдуард поднялся на ноги.

— Ника, что...

— Уйди, - неожиданно попросила Ника. Не приказала, а попросила. - Пожалуйста.

— Ника, если я...

— Эд, оставь меня одну. Не спорь.

Эдуард понял, что ещё одна реплика - и Ника прикажет ему выметаться вон. Именно такими простыми словами. Он кивнул, забрал сумку с курткой и вышел из кабинета, быстрым шагом. Тихо затворил за собой дверь.

Секретарша недоумённо посмотрела на него, хотела было что-то спросить, но Эдуард жестом показал -не вмешивайтесь.

Это ночью ему не спалось. Выражение лица у Ники было неприятным. Он долго думал, где же видел такое прежде, и в конце концов вспомнил. В зеркале. Давным-давно. Взгляд человека, из-под ног которого начинает ускользать опора.

-  - -

Ника не позвонила на следующий день, не пригласила к себе. Не позвонила и через день. Однако Светлана заехала за Эдуардом в первое же утро, как обычно. Вид у неё был испуганным.

— Что-то случилось, - сообщила она. - Похоже, у неё кто-то умер. Почти никого не принимает. И... она плакала, Эдуард Фёдорович. Она никогда не плачет, все знают. Только не говорите, что я рассказала вам.

Эдуард серьёзно кивнул.

— Ни слова, Светлана.

Работа редакции не прерывалась. Никто не знал, что за несчастье случилось у Ники, но это не помешало ей вести дела, как и прежде. Понятно, почему за спиной её называют 'железной леди'.

Через два дня, часов  в десять утра, мобильный телефон Эдуарда привлёк внимание хозяина птичьей трелью.

— Эд? - голос Ники.

Эдуард ответил не сразу.

— Ника, у тебя всё в...

— Да, всё в порядке. Извини, что не принимала тебя. У тебя сохранился альбом Эшера?

Да, сохранился. Большой, массивный альбом Мориса Эшера, который переиздавался считанное количество раз. Эдуард купил такой, ещё студентом. Не пожалел огромных по тем временам денег.

— Мне очень нужна пара гравюр, для обложки. Не одолжишь?

— Разумеется. Куда его завезти?

— Я приеду сама.

Отбой.

В его дверь позвонили через двадцать минут. Эдуард открыл её и...

*  * *

Ника.

Та, из прошлого, двадцать два года тому обратно. Всё те же старые джинсы, белая футболка, кепка-бейсболка, сандалии и очки. Из новых предметов одежды была только кепка.

Ника улыбалась.

— Впустишь?

Эдуард отступил на шаг, жестом указал - прошу. Рассудок не справлялся с тем, что видели глаза. Прошлое ворвалось в квартиру. Прошлое следовало за Никой, и чудился даже жаркий сосновый воздух того лета - воздух, вязкими волнами плывший по-над бетонными дорожками студенческого городка.

— Не думала, что влезу, - пояснила Ника, похлопав ладонями по бёдрам. - Но влезла. Как у тебя интересно...

Эдуард так и не мог обрести дар речи. Молча запер входную дверь. Ника сбросила сандалии и двинулась в гостиную - как была, босиком.

О да. Гостиную несколько раз показывали - здесь у Эдуарда неоднократно брали интервью. Книжные шкафы. На них - сувениры, частички тех мест, где ему доводилось повидать. Для остальных они были просто ракушками, камушками, всем таким. Но самому Эдуарду нравилось брать 'сувенир' в руку - это немедленно пробуждало воспоминания.

— Прелесть, - отозвалась Ника восхищённо. Ника-нынешняя отличалась от той, из прошлого. Не настолько худощавая; глаза смотрят иначе, пальцы... они тоже подсказывали, намекали на подлинный возраст хозяйки. Но Эдуард сейчас ничего этого не видел. К нему домой пришла Ника из прошлого. - Сколько стран, Эд?

— Ч-ч-что? - он повторил свой вопрос с теми же интонациями, так же растерянно, как и тогда.

— Ты был во многих странах. Сколько их всего?

— Сорок три.

— Здорово, - Ника осторожно прикоснулась пальцем к высушенной клешне краба. В голосе её чувствовалась зависть - светлая, та, что пополам с восторгом. - Расскажешь как-нибудь?

— Да, конечно, - Эдуард постепенно приходил в себя. Ника скользнула взглядом по альбому Эшера - на журнальном столике, на самом видном месте - но не стала даже прикасаться к нему.

Ника поймала взгляд хозяина квартиры, кивнула и направилась прочь из гостиной. В голове у Эдуарда происходил сумбур. Здравый смысл пока не действовал. Всё, на что хватило сил - следовать за Никой. Всё ещё чудился смолистый, свежий запах - запах прошлого.

Ника безошибочно прошла мимо двери в спальную, не повернув головы. Прошла в кабинет, он же архив. И вновь восхищение на её лице - коробки, шкафы, ящики. Коробки с кассетами, дисками, папки - всё расставлено аккуратно, но - как и в комнате Ники, ощущается лёгкий рабочий беспорядок.

И вновь Ника вышла из кабинета и, не удостаивая взглядом двери в комнаты для гостей, в 'кинотеатр' - она же музыкальная комната; проследовала прямо в лабораторию. В 'храм'.

Эдуард не сразу осознал, что именно она там увидит. А когда осознал, было уже поздно. Ника сделала шесть шагов, каждый следующий - медленнее предыдущего. Глаза её широко раскрылись. Она сама смотрела на себя. Отовсюду. С каждой стены. Десятки, сотни глаз. Десятки, сотни улыбающихся копий Ники...

— О господи, - сумела она выговорить. -  Ты...

Она повернулась медленно, как во сне. Лицом к шкафу, в котором Эдуард хранил фотобумагу - хранил и по сей день, не изменив тому роду фотографии, с которого всё началось.

Журнал. Тот самый. Фотография Ники на лицевой стороне обложки - сестра того пробника, что всё разрушил. Ника, улыбающаяся - руки над головой, ореол света вокруг. Сошествие богини в лучах солнца.

— Это тот самый... - Ника не закончила фразу. Подошла к шкафу, бережно отодвинула стекло, достала журнал. Долго смотрела на него. В этот момент она окончательно превратилась в Нику из прошлого.

Эдуард кивнул, хотя в ответе не было нужды.

Ника отвернулась от него.

— 'Семь шипов, пять капель крови', - произнесла она глухо. - 'Ника, прости меня за то, чего я не делал'. Зачем ты писал печатными буквами?

— Я уколол палец, - отозвался Эдуард. - И... не знаю. Что-то было с головой, Ника.

Она повернулась к нему. Непослушной рукой полезла в задний карман джинсов. Не сразу достала, что хотела. Смятый лист бумаги. Протянула ему.

Эдуард похолодел. Ника почти точно воспроизвела записку. Капельки крови - пять капель - сами упали, они не входили в замысел. И слова. Почти на тех же местах, почти теми же буквами.

— Вчера сделала, - Ника смотрела на него. - Не знаю, почему. Что-то нашло.

— Там была ещё одна фраза, - тихо заметил Эдуард. Ника подошла к нему вплотную. Смотрела в глаза.

— Какая? - спросила она едва слышно.

Эдуард не сразу отыскал силы произнести её. Ощутил, что сердце начинает биться, как ненормальное.

— 'Я люблю тебя', - ответил он. Ника молча обняла его. Крепко, сильно. Эдуард бережно прижимал её к себе. Ему показалось, что она всхлипнула.

— Ника, ты...

— Здесь, Эд. Прямо здесь. Прямо сейчас. Не дай мне передумать.

Она чуть отстранилась, подняла взгляд. Их глаза встретились...

И окружающий мир рухнул, рассыпался, перестал что-то значить.

-  - -

Они были там, вдали, в ушедшем навсегда прошлом, двадцать лет назад. Он дождался, она открыла дверь, приняла розу и...

...Вас несёт, несёт, влечёт куда-то... Вы закрываете за собой дверь, не особо задумываясь, заперли её, или нет - никто не в силах вам помешать. Вы - не пара случайно встретившихся на дискотеке особей противоположного пола, которым неймётся, у которых горит кровь - но не от осознания того, что человек рядом с тобой близок и дорог, и стал уже частью тебя - нет, просто играет химия, работает физиология, вам нужен укромный уголок, любой, на десять-пятнадцать минут, чтобы наброситься друг на друга, получить разрядку и, возможно, не узнать друг друга уже завтра...

Всё не так.

Вы отстранились от внешнего мира, его нет, звуки его ничего не значат, время ничего не значит; горячая волна перекатывается внутри вас, от неё отнимаются руки и ноги, становятся непослушными, и это смешно, это страшно смешно; вы знаете, чего хотите и почему, пусть даже этого с вами и не было, а если и было - то те самые моменты разрядки, пустышка, иллюзия, обман, ничего не приносящий кроме нескольких секунд необычного, нового ощущения...

Вы вдыхаете запах волос друг друга, запах кожи, всей обстановки - она становится частью вас, она застывает, время застывает, вы помогаете друг другу снять непослушными руками одежду, и путаетесь, и падаете туда, где впоследствии обнаружите друг друга опустошёнными, несчастными и довольными одновременно, где вы оба родитесь вновь, умерев, сгинув, растворившись друг в друге...

Вы не в силах прикоснуться друг к другу, вы смотрите друг на друга в полутьме, тонете в аромате друг друга - всё смешивается здесь - запах кожи, запах волос, горький привкус мускуса - и бросаетесь другу к другу, отчаянно и решительно, ощущая, что сердце сейчас не выдержит, сгорит, выбросится из груди...

Волны, раскалённые и прохладные, набегают на вас. Вы стали единым, вы ощущаете дыхание, своё и чужое, чужое тело, ваши и не ваше, движется рядом с вашим, звуки - вы смущаетесь тех звуков, что доносятся из глубин, изнутри вас, но не в силах их сдерживать, вы плывёте и летите, вы торопитесь, призываете к себе бездну, жар и пламень, пустоту и забвение - не потому, что не умеете плыть в них медленно, а потому, что вы так молоды, и всё воспринимается сильно и ярко, и стоит лишь задержаться - и не выдержите, сгорите, погибнете, не успев возродиться...

Прилив.

Волна выбрасывает вас. Постепенно возвращает в реальность. Обоих, разгорячённых, смущённых и восторженных. Вы хотите что-то сказать - и не можете, слова не смогут ничего описать; вы просто сидите, прижимаясь друг к другу, чувствуя дыхание; вы мокры, с ног до головы, но это не тревожит и не смущает вас, ничто не может смутить, теперь уже ничто... И вы ждёте, надеетесь, хотите - чтобы новая волна смяла вас, воспламенила, утянула за собой вновь, чтобы пройти весь путь, через огонь и лёд, снова и снова, пока есть силы, пока есть время...

-  - -

Когда Эдуард пришёл в себя, Ника сидела позади, прижавшись спиной к его спине. Он ощущал, как она вздрагивает. Осторожно протянул руку за спину - Ника молча поймала её и положила его ладонь поверх о колена. Склонилась, прижалась к неё щекой. Эдуард ощутил, что щёки её мокрые. Слёзы?

— Ника? - голоса почти не было.

— Где у тебя ванная? - поинтересовалась Ника, поднимаясь на ноги. Эдуард поднялся следом. Смутился собственной наготы, сумел подавить это ощущение. Ника стояла к нему спиной.

— Прямо и направо, вторая дверь.

Ника кивнула и направилась туда, двигаясь бесшумно и изящно.

— Эд, - позвала она через минуту. - Подойди сюда.

Эдуард, который собрал живописно разбросанные по полу предметы одежды, почти уже решивший одеться, бросил всё в ближайшее кресло и отправился в ванную.

Душ был включён.

Ника стояла под ним, протягивая губку.

— Приведите даму в порядок, - велела она сухо. Не выдержала, фыркнула. Эдуард рассмеялся, принял губку. Следующие десять минут были не менее приятными, чем то, что только случилось. Но удовольствие было иным.

— Теперь ты, - велела Ника, выбравшись из ванны и обернувшись в полотенце. - Давай-давай. Я не увижу ничего нового.

И ещё один род удовольствия... оно тянулось, и тянулось, и тянулось...

Он сходил в спальную за парой халатов - и обнаружил, что Ника сидит на краю ванной, уперев локти в колени, скрыв лицо в ладонях. Ему показалось, что она вновь плачет. Эдуард бросил халаты, присел перед ней. Осторожно прикоснулся к плечу.

— Ника, что с тобой?

Она медленно подняла голову. Вид у неё был необычным - на лице смесь отчаяния и решимости, безнадежности и непреклонности.

— Со мной всё прекрасно.

— Что теперь, Ника?

— Теперь, Эдуард Фёдорович, - Ника ответила медленно, на лице её начала проступать улыбка. - Всё то же самое, пожалуйста. Но только медленно, с подробностями, и на чём-нибудь помягче.

Он рассмеялся, поднялся на ноги. Она рассмеялась, поднялась следом, отбросила полотенце.

— Неси меня, - шепнула она. - Так, как нёс бы... тогда.

Он легко поднял её на руки. Ника обняла его шею, прижалась к плечу щекой.

— Нет, - возразила она, хотя не видела, куда он идёт. - Не в спальной. Неси меня назад. В лабораторию, в 'храм'.

— Ты знаешь, как это называется?

— Я любопытная. Я очень любопытная, я всё о тебе узнала.

...Несколько диванных подушек и пляжных полотенец - этого оказалось достаточно. Ника медленно опустилась на колени в центре 'мягкой поляны', холма, импровизированного ложа и подняла голову.

— Ночь, - произнесла она едва слышно. - Сделай ночь.

Эдуард кивнул, отошёл к стене - там, где был пульт управления всем - жалюзи, освещением, кондиционерами.

И стала ночь.

-  - -

И было медленно, и были подробности. Ладони, скользящие по коже, дыхание, прикосновение губ - своих и чужих, вы изучали друг друга, как в первый раз, вы становились путешественниками и морями, грозными горами и вулканами, вы сдерживали подступающий жар, предвкушая его, ощущая удовольствие предстоящего удовольствия, не позволяя друг другу разгоняться, призывать бездну - вы не неслись в неё, вы парили над ней, как пара альбатросов скользит над ликом бездонного океана, то приближаясь, то отдаляясь, вперёд, вверх и вниз...

Ты здесь, Ника? Я здесь, я рядом...

Жаркий воздух пустыни и арктический холод...  но жар не иссушает вас, холод не замораживает, вы вне этого мира и вместе с ним, вы часть его - вы сами стали жаром и холодом, пустыней песчаной и ледяной, и всеми островами и континентами, и каждым живым существом, вы слиты и разделены, чувствуете дыхание, биение двух сердец...

Ты здесь, Ника?

Иногда мир возвращается, на несколько секунд - и вы, смеясь, скатываетесь с 'холма' и соединяетесь вновь, иначе, и видите иной мир, иные моря и океаны, и бездна, что ближе и ближе, уже не пугает, не зовёт, а просто ждёт - ждёт, когда вы сами низвергнетесь в неё, своими силами, по своей воле...

Ты здесь, Ника?

Я здесь. Я всегда была рядом.

-  - -

Они вновь повторили тот же ритуал - 'приведите даму в порядок' - и, облачившись в халаты, устроились в гостиной. На подушках, прямо на полу.

Ника долго лежала, улыбаясь, закрыв глаза, держа Эдуарда за руку. Наконец, уселась. На лице её вновь проступила безнадежность, улыбка исчезла.

— Я не могу вернуться домой, - сообщила она. - Сейчас не могу. Пока не пойму, что мне теперь делать.

Эдуард молчал. Ника прижалась к его груди, обняла за плечи.

— Не выгоняй меня,  - попросила она тихонько. - Я не знаю, сколько потребуется времени. Час. День. Неделя. Я хочу побыть здесь.

— Конечно, оставайся. Тебя будут искать?

Она невесело рассмеялась.

— Виктор? Может, к концу лета вспомнит. Я часто исчезаю из дома, пока 'бандиты' у бабушки.

— А как же работа?

— Эд, - она подняла взгляд. - К чёрту работу. Ты ведь понимаешь, что случилось.

Он кивнул.

— Я знаю, как это выглядит, - она вновь прижалась к его груди. - Мне плевать, что ты об этом думаешь. Думай, что хочешь. Только не выгоняй.

Эдуард прижал её к себе, придал крепче.

— Хочешь есть? - спросил он. Самому ему казалось, что он в состоянии проглотить слона.

— Страшно, - тут же отозвалась Ника.

-  - -

Прошло ещё семь часов; солнце нависло над горизонтом. Правда, во всех комнатах теперь стоял один и тот же полумрак.

Они сидели в 'кинотеатре'. У Эдуарда было, что показать - отснятый и записанный материал можно было смотреть несколько месяцев непрерывно. Путевые заметки, сувениры, и собственная память. Они пили чай (Ника по-прежнему была сладкоежкой и хищницей одновременно), смотрели, слушали. Эдуард охрип, но был готов говорить и говорить, рассказывать и рассказывать...

Закончилась очередная кассета. Эдуард поднялся и подошёл к магнитофону, чтобы забрать её.

— Я не брошу их, - послышалось из-за спины. Эдуард оглянулся, вернулся к столу. Присел на корточки рядом с креслом, в котором находилась Ника. Она не смотрела на него. Она смотрела перед собой, в стол.

— Я не брошу их, - она повернула голову. - Эд... 'Бандиты', оба комплекта родителей, другие родственники. Даже Виктор, пусть он меня уже почти не замечает. Это люди, Эд.

Эдуард молчал, смотрел ей в лицо. Ника потёрла ладонями виски.

— Виктор... возможно, это он. Не знаю. Может, это он устроил ту историю с фотографией. Но остальные, Эд... Они ни в чём не виноваты. Я не могу бросить их. Я нужна им. И они нужны мне. Даже Виктор. Мы слишком долго были вместе.

Он кивнул, подошёл, опустился на пол перед креслом. Положил голову ей на колени. Ника погладила его по затылку. Говорила ровно, спокойно.

— Я не смогу без тебя, Эд. Ничего не исправить, - добавила она. - Ты прав. Я хочу, чтобы ты знал. Я хотела повернуть направо. Ты ведь ушёл направо, правда? Я знала, каким-то образом, что кто-то ушёл туда. Не знала только, кто именно из вас.

Эдуард молчал.

— Но... что-то нашло на меня. Что-то дурное. Я повернула налево. Так всё и случилось. Ты побоялся остаться, я сделала не так, как хотела. Вот и всё. Никто не виноват. Или все виноваты, неважно.

Эдуард продолжал молчать.

— Я хочу, чтобы ты сделал это ещё раз. Как тогда, в моей комнате. Сможешь?

Эдуард медленно поднялся. Ника смотрела на него. Собранная. Решительная.

— Ты хочешь, чтобы я...

— Ты фотограф. Гениальный фотограф. Сделай так, чтобы мы это запомнили. Чтобы это увидели другие. Ты ведь сможешь?

— Я смогу, - кивнул Эдуард. - Где именно?

— Там. В 'храме'. Только там.

-  - -

Ещё через два часа Ника, вновь та, из прошлого - улыбающаяся, спокойная и видящая впереди только светлое - оделась и подошла к двери.

Обернулась. Привлекла Эдуарда к себе, принялась шептать. Медленно, едва слышным голосом - словно кто-то мог услышать. Отстранилась, глядя ему в лицо.

Эдуард кивнул. Ника приподнялась на цыпочки, поцеловала его и повернулась к двери.

— До свидания, - произнесла она, спокойно и ровно. - Увидимся, Эд. Завтра увидимся.

-  - -

Эдуард работал всю ночь. Над фотографиями, над видеоматериалами. Время пощадило Нику. И то, что удалось снять там, в 'храме', могло бы украсить не один журнал. Несколько. Может, десять. Может, сто. А что? Пусть будет сто. Ника хотела бы этого.

Он работал, иногда делая короткие перерывы - то склонившись над кюветами с растворами, то замерев перед монитором компьютера - создавал свои лучшие работы. И слышал, вновь и вновь, то, что шептала Ника на прощание.

'Эд, ничего не изменить. Но иногда... можно будет делать вид, что всё случилось иначе. Не знаю, когда.  Может, каждый день. Может, раз в год. Может, раз в пять, раз в десять лет. Мы можем вообразить, что всё было по-другому. Мы ведь сможем. Ты и я. Я была вместе с тобой всё это время. Мы объездили весь мир. Это у нас выросли два 'бандита'. Я не буду предупреждать тебя, я просто приеду. Скажи, ты впустишь меня?'

Всё. Готово. Можно отправлять. Интернет позволит связаться с некоторыми из знакомых редакторов прямо сейчас. Другим надо будет позвонить.

'Скажи, ты впустишь меня?'

Он разослал несколько писем. По адресам, с которых его время от времени, вежливо и настойчиво, просили выйти на связь. Первый ответ пришёл уже через полчаса. И был в высшей мере положительным.

'Скажи, ты впустишь меня?'

Записка. Она оставила её - точнее, записку отнесло под кресло - тогда, в первый раз, когда они ринулись друг к другу, сминая и уничтожая прошедшие двадцать лет.

'Скажи, ты впустишь меня?'

Он позвонил по первому из длинного перечня телефонов. Ответили сразу же. Очень обрадовались звонку и приняли предложение с энтузиазмом.

'Скажи, ты впустишь меня?'

Он взглянул туда, где стоял журнал. Ника забрала его - бережно, как величайшую драгоценность. Эдуарду не потребовалось бы смотреть на обложку - он запомнил её давным-давно. Ника, в сияющем ореоле. Богиня, нисходящая к людям по мосту из света.

'Скажи, ты впустишь меня?'

Да, Ника. Когда бы ты ни пришла.

Адрес уведомления об обратной ссылке для этой записи:

http://lumencaeli.com/trackback/75

© 1994-2009 Константин Бояндин & E.N.V.O.